Эльвира широко раскрывает рот, демонстрируя клыки. Кружка Грант с грохотом падает.
- Убедилась?
- Твою ж мать, - выдыхает Грант. - Но ты ведь... не была такой раньше?
- Вот именно поэтому я не могу рожать сама. Бывшие смертные к этому, скажем так, не очень приспособлены. Есть немалый шанс скопытиться.
Грант молчит, переводя взгляд с Эльвиры на стекающий кофе.
- Слэйер, - когда ее голос настолько спокоен, страшнее, чем если бы размахивала скальпелем перед носом. - Какого лысого зомби ты всё это время молчала?
- Всё это время я пыталась до тебя донести. Но ты была слишком уверена в собственной правоте, чтобы слушать какую-то беременную дуру, стукнутую гормонами.
- Я и подумать не могла, - выдыхает Грант. - Нет, ну ты же понимаешь, что в универе такому не учили! Ни разу за годы практики...
- ...ты не видела дальше собственного носа, - заканчивает Эльвира. - Поздравляю с прозрением, дорогая.
Грант снова молчит, мерзко хлюпая новой порцией кофе.
- Дерьмо, - наконец произносит она.
- Это диагноз, коллега?
- Засунь свое ехидство куда подальше, - выплевывает Грант. - Короче, сейчас ты идешь домой, а я собираю информацию по беременности у вампиров. Завтра решим, что делать. Он же пересидит там до утра?
- Она, - зачем-то поправляет Эльвира. - Я писала статью про вампиров, сегодня скину материалы.
***
Эльвира не сразу его замечает, но успевает шарахнуться за угол раньше, чем мозг выдает целостную картину. Неизвестно, что пугает больше — сам Клыкманн, осмелившийся притащиться в больницу, или то, что он в штатском.
Эльвира медленно пятится к туалету — других путей отступления нет. Сейчас спрячется там и вызовет Владимира, а может, Клыкманн раньше уберется, не найдя ее в кабинете. Всё будет хорошо.
А вот мочевой пузырь, и без того измотанный давлением плода, кажется, не разделяет ее оптимизма. Ну просто отлично, только недержания не хватало.
Нет, она очень сильно ошиблась. То, что сейчас происходит, намного хуже, чем просто мокрые штаны.
- Грант, - голос Эльвиры как никогда слаб. - Воды отошли.
- Скажи, что пошутила.
- Хотелось бы.
- Ты далеко?
- В туалете на первом.
- Вылезай оттуда и садись на ближайшую скамейку. А лучше — ложись.
- Я... н-не м-могу.... в-выйти.
- Ох, беда мне с тобой. Ладно, оставайся там, сейчас буду.
Едва она сбрасывает вызов Грант, телефон снова вибрирует.
- Эль, - Владимир обеспокоен. - Ты звонила?
- Да, - выдыхает Эльвира. - Началось.
***
Кажется, в нее запихали огромный зонт и решили раскрыть, не вынимая. Конечно, Эльвира не доходила до подобных извращений, но лучше уж зонт — возможно, было бы не настолько больно.
- Вертись оно всё на летающем пламбобе через триста дырок зомби! Что б я еще раз легла с мужиком...
- Слэйер, успокойся. Дыши, осталось немного.
- Немного? - воет Эльвира. - Да я вот-вот сдохну.
Грант что-то отвечает, но Эльвира не слышит. Барабанные перепонки едва не лопаются от ее же собственного крика.
- Слэйер, слышишь? Он ждет тебя за дверью.
- Правда? - упоминание Владимира придает ей сил. - Приведи его.
- Не положено. Он в уличной одежде и без справки о состоянии здоровья.
- Да к зомби эти формальности! Я без него не смогу.
- Слэйер, - Грант говорит медленно, четко произнося каждый звук, будто имеет дело с умственно отсталой. - В родах нужен не мужик, а врач, поэтому все сочувствующие будут ждать за дверью. А ты соберись.
- Я не справлюсь сама.
- Это я уже поняла. Будет тебе кесарево, не психуй.
Лицо накрывает маска. Эльвира прикрывает глаза, погружаясь в комфортную полутьму.
***
Всю жизнь Эльвира считала чушью религию как таковую. Любая из них — не более, чем карточный домик, который развалится, стоит вынуть нижнюю карту под названием «душа». Ни разу, оперируя пациента, она не видела такого органа, а значит, само понятие религии теряло смысл.
Но теперь, приходя в сознание, Эльвира почти верит в существование души, как и в то, что эта субстанция может жить отдельно от материальной оболочки. Именно это сейчас и происходит — она всё видит и осознаёт, но совершенно не властна над собственным телом. Будто вырвалась из него, погрузившись в медикаментозный сон, и никак не может вернуться.
Тело реагирует с запозданием, будто телевизор с неисправным пультом. Требуются огромные усилия, чтобы послать импульс к мышцам, но наконец Эльвире удается пошевелиться.
Она пытается приподняться — и радость от вернувшихся ощущений сменяется сильнейшей болью. Будто всё тело разрезали на лоскуты и неумело сшили обратно. Эльвира глухо стонет и падает обратно на кровать.
- Вам туда нельзя.
- А ну, с дороги! Ей нужна помощь.
- Мы справимся с этим без... Да куда вы лезете?!
В палату они входят одновременно: Владимир с грацией танка и пухленькая медсестра, тщетно пытающаяся его потеснить.
- Вам нельзя здесь находиться. Это палата интенсивной терапии, понимаете? Необходима полная стерильность ради здоровья вашей жены, - на последнем слове Эльвира усмехается.
- Я хотел убедиться, что с ней всё в порядке.
- Убедились? Теперь, будьте добры, покиньте палату.
Но Владимир даже не шевелится. Конечно, он не убедился — человек, с которым всё в порядке, не лежит пластом под капельницей.
- Влад, - с трудом выговаривает Эльвира. - Я буду жить, не волнуйся.
- Точно?
- Точно, - она даже находит в себе силы улыбнуться. - Иди.
Дверь закрывается, медсестра что-то бубнит — про постельный режим, про наркоз, еще что-то очевидное. Эльвира даже не пытается слушать, напряженно оглядывая палату.
Неделю назад она с удивлением обнаружила, что у Грант есть чувство юмора — правда, такое же своеобразное, как сама Грант.
- Слэйер, я тут анекдот услышала. Пациентка грозно спрашивает: «Я же заказывала одноместную палату, почему со мной положили еще одного человека?». Врач, офигевший такой: «Потому что вы только что его родили!». Точно про тебя, да?
Тогда Эльвира даже посмеялась. Сейчас не до смеха — в этой палате она действительно одна.
- ...Также вам будут делать специальный массаж и...
- Да заткнись уже. Где моя дочь?
- А... Вы совсем ничего не помните?
Эльвира ошарашенно мотает головой. Она действительно ничего не помнит с того момента, как дали наркоз. Неужели..?
- Где. Моя. Дочь.
- Ваша дочь родилась недоношенной, а на таком сроке очень малый шанс выжить, поэтому...
- Твою мать! - от крика живот болит еще сильнее. - Скажи уже, что с ней?!
- … сейчас она в перинатальном центре.
Напряжение, сковывавшее внутренности, медленно уходит вместе с выдохом. Живот снова отзывается болью, но эта боль уже не пугает. Она выжила, ребенок выжил — разве нужно что-то еще?
- Хочу ее увидеть.
- Через пару дней...
- Сейчас.
- Нет, - нежный голосок неожиданно становится твердым. - Первые сутки вам нежелательно вставать.
- Я у тебя не спрашивала.
- Можете завтра спросить у доктора Грант, - медсестра поворачивается и запускает капельницу. - Спокойной ночи.
***
- Эта ваша врачиха как с цепи сорвалась. Всё бубнит, что тебе нужен покой, и не пускает в палату. Еле прорвался.
- Еще что-нибудь сказала?
- Ага, сразу, как вышла от тебя. Зыркает на меня и выдает: «Явился, не запылился». Что ты ей наговорила, а?
- У нее такая богатая фантазия, что и говорить ничего не надо. Раньше считала тебя папочкой, теперь, видимо, записала в рогоносцы.
- Думаешь, твоя дочь похожа на него?
- Не знаю, еще не видела.
- Разве тебе не любопытно?
- Любопытно. Но... страшно.
- Не думал, что ты боишься младенцев. У этого страха есть какое-нибудь медицинское название?
- Иди ты, - хихикает Эльвира. - Я не младенцев боюсь, а...
Она отворачивается к окну. То, что сейчас предстоит сказать, не то что произнести — подумать жутко.
- Я боюсь, что увижу ее, и... всё изменится. Я пройду точку невозврата и снова стану уязвимой, - Владимир вопросительно смотрит, и Эльвира поясняет. - Пока она не родилась, я еще могла убеждать себя, будто это эмбрион, биомасса или как там еще, к которой я равнодушна. А теперь - отдельное существо, которое...
Эльвира с удивлением чувствует соленый вкус на губах. Ну вот, опять эта плаксивость. Когда уже идиотские гормоны успокоятся?
- … тоже уязвимо, и всё из-за меня, - наконец продолжает она. - И, хуже того, я могу к нему привязаться, а я боюсь привязываться, Влад! Это никогда не заканчивалось хорошо. Все, кого я любила, мертвы, когда-нибудь останусь совсем одна.
Эльвира больше не сдерживает слёзы. Владимир обнимает ее, прикосновения по-прежнему причиняют боль, но Эльвира не отодвигается.
- Ты не останешься одна, Эль. Я всегда буду рядом.
- Тебя я тоже боюсь потерять. Именно поэтому...
Окончание замирает на губах. Эльвира в ужасе прикрывает рот рукой, осознав, что именно чуть не сказала.
- Прости.
Владимир разжимает объятия, резко поднимается и уходит. Кажется, он всё понял.
***
Она так долго откладывала этот момент, ссылаясь то на боли, то на восстановительные занятия и массаж, то на дневное время. Но боли, благодаря лекарствам и правильному питанию (медсестра каждый раз недоуменно смотрит на пакетик с плазмой на подносе, Эльвира — так же недоуменно на нормальную еду), постепенно успокаиваются. Двигаться, перемещаться на коляске и даже немного ходить стало терпимо, а перинатальный центр работает круглосуточно. Оправдания закончились, а Эльвира не стала ни на йоту более готовой к встрече с дочерью. Она сомневается, что к этому вообще можно быть готовой.
Наверно, это хорошо, что им так долго не давали встретиться, думает Эльвира. Пусть лучше ребенок находится под присмотром врачей, чем в ее ненадежных руках, боящихся сделать лишнее движение. Что толку от книг про детей, медицинского образования и рассказов знакомых? Это всего лишь теория, рассчитанная на нормальных матерей. Не на таких, как она.
Колёса встречают легкое сопротивление на пороге, будто кто-то пытается препятствовать неизбежному. Эльвира делает глубокий вдох и вкатывается в отделение для новорожденных.
На ножке каждого из младенцев — браслет с именем матери, но Эльвире не нужны никакие опознавательные знаки, чтобы найти свою дочь. Точно такая же, как в том сне, если не считать кувеза и датчиков по всему телу.
Девочка открывает тёмно-красные глаза, Эльвира неосознанно наклоняется к ней. Где-то читала, что зрение новорожденных расфокусировано, поэтому вряд ли малышка видит ее.
Но как же хочется, чтобы увидела. Поняла, что она не одна в этом страшном мире, что за пределами стеклянной клетки ее ждут.
- Это временная мера.
Эльвира вздрагивает и оборачивается на голос.
- Сама знаешь, на таком сроке они считаются недоношенными, - продолжает Грант. - Представляешь, как я удивилась, узнав, что она полностью развита?
- Когда..?
- Скоро. Ждем результаты анализов.
- Ты же сказала, что с ней всё в порядке.
- Не всё, - Грант листает карту. - У нее может резко подняться температура в течение дня, а вечером, наоборот, пульс очень слабый даже во время бодрствования. Других симптомов нет. Впервые такое вижу.
Эльвира молчит, глядя на дочь.
- Слэйер, скажи, что для вас это нормально.
- Не в этом возрасте. Младенцы не должны отличаться от человеческих ничем, кроме внешности. Они обычно не боятся солнца.
- И... что делают в подобных случаях?
- Понятия не имею. Нигде нет информации о вампирских детях, которые... настолько быстро развиваются.
В воздухе повисает угнетающая тишина — настолько плотная, что можно протянуть руку и потрогать. Даже плач младенца по соседству доходит с помехами.
- Это ведь могло случиться из-за кесарева? Слышала, в таких случаях ребенку достается меньше иммунитета, чем положено.
- Это могло случиться из-за чего угодно. Даже нормальные дети рождаются с отклонениями, что уж говорить о... таких, как ты.
- Неужели совсем ничего нельзя сделать?
- Слэйер, - Грант резко поворачивается к ней. - Вот только без паники. Материнское молоко тоже дает антитела, возможно, и против... этого. Ты же сама говорила, что вампирские дети не боятся солнца до определенного возраста, так?
Эльвира кивает.
- Вот и отлично. Завтра придут анализы. Если там всё в порядке, ты сможешь забрать ее и кормить. Возможно, еще удастся... вернуться к норме.
- Возможно?
Грант вздыхает и разворачивает коляску Эльвиры к выходу. Вслед несется детский плач.
***
Каких-то несколько дней назад Эльвира боялась, что привязанность к дочери сделает ее уязвимой, а сейчас смеется над недавними опасениями. О, как много она отдала бы, чтобы привязанность снова стала величайшей из проблем.
Теперь Эльвира не просто уязвима — ее уязвимость достигла предела. Она понятия не имеет, какой сейчас день и месяц — время превратилось в лоскутное одеяло, сшитое из обрывков полусна и постоянного детского плача. Растрескавшиеся соски невыносимо болят, и она бы перешла на смеси, но нельзя. Эльвира вынуждена кормить грудью, чтобы передать дочери хотя бы крохотную часть иммунитета к солнцу. У нее даже нет гарантий, только надежда. Надежда заставляет поверить, что боль терпима, а еда, которую приходится впихивать в себя для выработки молока — хоть немного съедобна.
Еще более уязвима ее малышка. Гены Клыкманна, как ни странно, пошли на пользу — темная кожа менее чувствительна к солнцу, но всё равно девочке тяжело днем, а в будущем, возможно, станет еще тяжелее. Еще хуже ситуация с глазами. Врачи говорят, с развитием зрения повысится и светочувствительность, значит, у нее даже в детстве не будет полноценной жизни. Она не сможет посещать ни детский сад, ни школу, не сможет покидать дом днем, не сможет обходиться без плазмы. В случае, конечно, если доживет до того возраста, когда сможет переварить плазму.
Эльвире уже разрешают ходить по палате, но большую часть времени она сидит на кровати, глядя в пол и боясь повернуться. Повернись направо — увидишь ребенка, проигравшего в генетическую лотерею. Повернись налево — увидишь мир, в котором ни одна из них не сможет полноценно жить. Повернись к зеркалу — увидишь виновника всего этого.
Где, ну где же Эльвира сделала ошибку? Она выполняла все предписания врачей, правильно питалась, даже когда еда не лезла в горло, бросила курить, едва узнав о беременности, даже от кофе отказалась. Она уговорила Грант на кесарево, чтобы не травмировать ребенка. Она сделала всё, чтобы защитить свою девочку, но не справилась. В очередной раз.
Может, ошибка была в том, что Эльвира поддалась эгоистичному желанию завести ребенка после стольких потерь? Лучше вообще не рождаться, чем быть обреченным на такое существование.
Эльвира хочет рыдать, но боится разбудить малышку, поэтому каждый раз ждет, пока та заснет, и отправляется бродить по этажам. Она слишком боится израсходовать свои и так небольшие ресурсы, поэтому передвигается на коляске.
Сегодня Эльвира, как обычно, заезжает в лифт и спускается на первый этаж, к приёмнику и отделению травматологии. Каждый раз, видя людей с еще большими проблемами, она верит, что ее ситуация не настолько безнадежна, как кажется.
Эльвира не успевает затормозить. Кто-то врезается, едва не сбив коляску.
- Осторо... Ты что здесь делаешь?
На нее удивленно взирает Кэтрин. Выглядит еще более слабой и неуклюжей, чем раньше.
- Ну, я... кровь сдавала. А..?
Настороженно смотрит на коляску, и Эльвира наконец понимает. Для обычных людей вроде Кэтрин взрослый человек в коляске — либо инвалид, либо тяжело раненый. Она понятия не имеет, что так могут передвигаться женщины после родов.
- Успокойся, всё не так страшно, как ты думаешь. Руки-ноги на месте, видишь? Мне делали кесарево, и теперь нужно некоторое время передвигаться осторожно. Ходить могу, но лучше не усердствовать. Поняла?
Кэтрин медленно кивает, всё еще не сводя глаз с коляски.
- Так ты... - до нее наконец доходит, - родила ребенка?
- Нет, розового кролика. Не видно разве?
Эльвира хочет развернуться и уехать — она терпеть не может пустые светские беседы. Но Кэтрин опасно бледнеет и пошатывается, еще хлопнется в обморок, чего доброго. Нельзя оставлять ее в таком состоянии.
- Тебе сказали, что нужно поесть?
- Как раз собиралась.
- Идем, провожу.
- Я не маленькая.
- Боюсь разочаровать, - Эльвира поворачивает коляску в сторону столовой, и Кэтрин послушно плетется следом. - Как тебе вообще разрешили сдавать кровь с таким весом?
- Я вешу больше пятидесяти кило.
- Не очень-то заметно. Зачем ты вообще в это ввязалась?
Тебе же не то что кровь сдавать — в ветреную погоду гулять нельзя, того и гляди унесет, думает Эльвира. Но врачебная этика не позволяет это сказать.
- В первый раз пришла за компанию с Марией. Тогда сказали, что у меня очень редкая группа крови, и таким, как я, можно переливать только кровь моей группы, зато мою — кому угодно.
- Первая отрицательная? У моего дедушки была такая.
- И у моего папы. Какое совпадение.
Действительно, удивительное совпадение, ведь людей с первой отрицательной в стране чуть больше одного процента. Врачи из пункта переливания крови должны носиться с Кэтрин, как с хрустальной вазой, а они даже не проследили за тем, чтобы она поела.
- Приехали, - Эльвира указывает на дверь столовой. - Надеюсь, тебе хватит ума не тащиться сегодня на репетицию.
Кэтрин лишь вздыхает в ответ:
- Мне некуда тащиться.
***
- Как вы?
Эльвира смотрит на Владимира и отмечает, что появление ребенка научило их обоих делать то, что раньше не умели. Ее — терпеть, его — говорить тихо.
- Я — в порядке, она... заснула наконец.
- Может, придумаешь уже ей имя?
- Не стоит спешить.
- Почему, Эль? Некоторые религии считают, что без имени у человека нет души. Я, конечно, не настолько верующий, но всё же...
Эльвира отворачивается и смотрит на сопящую дочь.
Вот бы эта религия оказалась права. Насколько проще было бы терять не человека, а нечто, не имеющее даже души — следовательно, с точки зрения церковников, не существующее. Как бы это облегчило жизнь родителям, не уверенным, что их дитя увидит новый день.
- Эль, зачем ты так?
О, нет, она сказала это вслух? Еще и разрыдалась совсем некстати — малышка слишком чутко спит и вот-вот проснется, если не успокоиться.
- Я больше не могу, - всхлипывает Эльвира в плечо Владимира. - Никто из врачей не знает, что делать, и, самое страшное, даже я не знаю. Я обещала ее защищать, но...
- Всё будет хорошо, Эль. Вот увидишь. Мы выкарабкивались и из худших неприятностей.
- Худших? - малышка приоткрывает глаза, и Эльвира возвращается к допустимой громкости. - Ты сказал «худших»? По-твоему, может быть что-то хуже, чем это?
- Я всего лишь хотел сказать...
- Про свою дочь — не захотел бы. Ты говоришь об этом так легко, потому что она тебе никто. Тебе плевать, что с ней будет.
- Нет, не плевать, - Владимир говорит тихо, но пугающе уверенно. - Мне не плевать на тебя и тех, кого ты любишь, поэтому я буду вам помогать. Но не похоже, чтобы ты сама хотела что-то изменить.
- Уходи, - Эльвира выворачивается из его рук. - Мне нужно побыть одной.
Владимир, игнорируя вялое сопротивление, снова обнимает Эльвиру.
***
- У меня хорошая новость. В понедельник вас выписывают.
Эльвира даже не поворачивается на голос.
- Обычно этому радуются.
- Как я могла забыть, Мисс Уместность Грант. Мне до потолка прыгать?
- Слэйер, - устало выдыхает Грант, плюхаясь на стул. - Я понимаю, как тебе хреново, но вот, веришь, не могу больше ничем помочь. И держать вас здесь больше не могу — все показатели в норме.
- Ага, все. Кроме самой нормы.
- Ох, не начинай. Кстати, пора подавать заявку на универсальную карту для ребенка. Вот здесь пишешь имя, здесь фамилию.
Эльвира вписывает фамилию и замирает. Всё время откладывала выбор имени на потом, но «потом» пришло слишком быстро. С мальчиком было бы проще.
Она вспоминает, как после того УЗИ полезла в справочник имен. Помня еще одну Элен и двух Хелен из параллельного класса, а также кучу всяких Мэри, Анн и прочих Джейн, уже тогда решила, что не повторит ошибку родителей, назвав ребенка как-нибудь банально. Даже записала несколько интересных вариантов, но, конечно же, забыла бумажку дома.
- Умоляю, не размышляй полдня, ты у меня не одна.
Эльвира напрягает память. Список в голове почему-то начинается с буквы «К».
Каденция... напоминает о музыкальной школе, откуда она сбежала еще в сопливом детстве. Кэтрин... фи, банальщина. Камелия... что может быть хуже, чем имя в честь растения. А если...
- Кармелла? - зачитывает Грант. - Никогда не слышала такого имени, что оно хоть означает?
- Не знаю, - Эльвира впервые за долгое время улыбается. - Надеюсь, что-нибудь хорошее.
В понедельник Кармелла Слэйер впервые покидает больницу.
***
Эльвира никогда не любила плотные шторы. Для защиты от солнца хватало жалюзи, а потребности в красивых пылесборниках она никогда не испытывала. Наверно, сказалась мамина любовь к роскошным драпировкам до пола, которые стирал кто угодно, кроме нее. У Эльвиры прислуги не было, поэтому не было ничего, что могло создать лишний беспорядок.
Кто бы мог подумать, что этот ненужный, как она думала, декор станет средством выживания?
Теперь в квартире Эльвиры темно, будто в склепе. Больше никто не любуется рассветом, ложась спать — шторы задвигаются, едва начинает светать. Эльвира не выходит на улицу, боясь оставить Кармеллу даже на секунду. Она добровольно замуровалась в этом склепе ради того, чтобы дочь выжила.
- Я в магазин.
Эльвира кивает, продолжая укачивать Кармеллу.
- Может, возьму ее? Я слышал, на свежем воздухе они быстрее засыпают.
Эльвира разворачивается и одаривает Владимира выразительным взглядом. Обычно этот взгляд творит чудеса: то отсеивает навязчивых малолеток, пытающихся познакомиться, то помогает купить алкоголь без предъявления карты.
- Эль, - Владимир вздыхает. - Я, конечно, не спец, но мне кажется, с ней нужно гулять хотя бы иногда. Вы ни разу не были на улице с тех пор, как вернулись.
- На это есть причины.
- Какие причины, Эль? Девятый час, солнце давно село. Ты будто боишься выходить из дома.
Эльвира молча укладывает притихшую Кармеллу, и это молчание пугает еще сильнее. Даже намека на то, что она чего-то боится, всегда было достаточно, чтобы вызвать бурю эмоций. Сейчас Эльвира просто смотрит в одну точку.
- Ты бы на моем месте тоже боялся, - наконец произносит она.
- Но так нельзя, Эль. Ты не сможешь всё время держать ее взаперти.
- Сколько смогу, столько и буду держать. Я делаю всё, чтобы ее защитить, и как же жаль, что ты...
Эльвиру прерывает протяжное хныканье. Ну вот, опять.
Что еще нужно сделать, чтобы эта несносная девчонка наконец угомонилась? Ее покормили, поменяли подгузник, завернули в одеяльце, как показано на форуме молодых родителей, для нее оборудовали спальное место по всем правилам, но ничего не изменилось. Она по-прежнему спит только на руках, стоит положить в кроватку — начинает плакать.
Эльвира должна в очередной раз попытаться успокоить дочь, хотя руки так и чешутся залепить скотчем этот без конца орущий рот. Да, она не имеет права даже в мыслях злиться на собственного ребенка, но больше не может сдерживаться. Кажется, еще немного, и из носа повалит пар.
- Иди отдохни.
- Не могу.
- Я сам ее уложу, - Владимир встает между Эльвирой и кроваткой. - Пожалуйста, отдохни.
Кармелла успокаивается у него на руках, и Эльвира передумывает протестовать. Она опускается на кровать и уже сквозь сон слышит, как шуршат колеса коляски, а потом закрывается дверь.
Наверно, Владимир действительно разбирается в детях лучше нее.
***
Об их приближении узнает вся больница, стоит Эльвире переступить порог. На улице — приятная полутьма, в коридоре — лампы, слишком яркие даже для взрослого, что уж говорить о маленьком вампире.
Ну вот, думает Эльвира. Еще какой-то год назад ее раздражали женщины, не умеющие успокоить детей, и вот пожалуйста, она одна из них.
Перед кабинетом, к счастью, никого. Официально доктор Линда Дювель закончила прием полчаса назад, но, так и быть, сделает одолжение бывшей однокурснице. Конечно, Линда слишком мила, чтобы сказать такое напрямую, но по глазам читается, как сильно ей хочется домой.
Рядом сидит рыжая девочка, которую Эльвира еще не видела. Издалека, заметив рыжие волосы и веснушки, можно принять ее за дочку Линды, но на этом сходство заканчивается. Нос слишком большой даже для Леонарда Дювеля, глаза голубые — очевидно, это и есть их приемная дочь.
Линда наклоняется к Кармелле, и та ненадолго смолкает. Рыжая девочка с любопытством разглядывает их, но не осмеливается приблизиться.
- Летиция, принеси, пожалуйста, воды для цветов.
Девочка кивает и уходит.
- Ты специально не сокращаешь ее имя? - не удерживается Эльвира. - Загордится ведь.
- Пускай, - Линда вздыхает. - Красивое полное имя — единственное, что у нее осталось от родителей, жестоко его отнимать.
Эльвира задумчиво смотрит вслед. Помнится, несколько лет назад, узнав, что у Дювелей будет двойня, она решила, что Линда потеряна как специалист, но крупно ошиблась. Линда не только вернулась, но и стала лучшим педиатром в городе. И, пожалуй, гораздо лучшей матерью, чем Эльвира. Линда управляется с троими детьми, а Эльвире и одного слишком много.
- Она весит меньше нормы. Грудью кормишь?
- Нет, котлетами. Не заметно?
- Пожалуйста, не надо на мне срываться. Я здесь, чтобы вам помочь.
- Серьезно? Тогда, может, будем решать реальную проблему? Моей дочери чуть больше месяца, но она уже боится солнца, и с возрастом будет только хуже. А тебя волнует какой-то грёбаный недовес!
- Эльвира, - из взгляда Линды уходят ее обычные мягкость и всепонимание. - Мы не можем решать одну проблему, игнорируя другие. К тому же...
Линда направляет настольную лампу в лицо Кармелле, та отвечает громким плачем.
- Вот, пожалуйста. Нужны еще доказательства?
- Это не имеет отношения к... ее происхождению. Светочувствительность бывает у всех новорожденных, но к этому возрасту они уже адаптируются. Если, конечно, им дают возможность. Но у тебя же в детской достаточно света?
Линда замолкает и внимательно смотрит на Эльвиру. Это взгляд ребенка, чувствующего, что взрослые врут, но боящегося это сказать. Фирменный взгляд Линды, каждый раз настигавший Леонарда, стоило ему попасться на шуточном флирте с другой, и иногда — неудобно симпатичную Элен Моррис.
- Да, я задвигаю шторы днем! - не выдерживает Эльвира. - Да, у меня всегда темно. А что еще остается? Ты не слышала, как она плакала в роддоме.
- Эльвира, - тянет Линда, опустив лицо на руки. - Ты же делаешь только хуже.
- Хуже? Что может быть еще хуже?
- Послушай, - Линда поднимает глаза. - Я понимаю твои опасения, но так нельзя. Ты не сможешь вечно ограждать ее от реального мира. Твоя дочка должна адаптироваться ко всему, в том числе к солнцу, понимаешь?
- Ты что, предлагаешь подвергнуть ее опасности?
- Иммунитет — и есть реакция на опасность. Если организму не с чем бороться, он сам придумывает себе врагов. Дети в тепличных условиях всегда вырастают ослабленными, ты же не хочешь своей дочери такого?
- Нет, но...
- Тогда тебе нужно приучать ее к солнцу. Постепенно, конечно. Как только научится жить в комнате без штор, можно считать, что первый этап пройден.
Эльвира боится спрашивать, каким будет второй.
***
Тот, кто придумал фразу «спит, как младенец», очевидно, никогда не видел настоящих младенцев.
Эльвира научилась передвигаться бесшумно, еще спустя пару месяцев баталий этому научился и Владимир. Кармелла с ухмылкой, которую все наивно принимали за милую улыбку, наблюдала за ухищрениями этих глупых взрослых, пока наконец глупые взрослые не осознали ошибку. Для того, чтобы уснуть, ей требуется не тишина, а хоть какой-нибудь шум. Разговор, музыка, колыбельная, что угодно. Не подойдет разве что шум перфоратора, хотя кто знает...
Увы, сегодня Кармелла отказывается спать. Обычно ее укладывает Владимир, но сейчас он в Такемицу по каким-то важным делам. Мобиль с дурацкой мелодией, висящий над кроваткой, с какой-то стати молчит, и даже чокнутый соседский пес не издает ни звука. Остается только...
Кэтрин открывает не сразу.
- Я... мешаю? - ее голос звучит каким-то отстраненным.
- Ты обычно играешь в это время. Моя дочь не может уснуть... то есть, не из-за тебя не может уснуть, а без тебя. Можешь сыграть то, что играла вчера вечером? Кажется, ей понравилось.
Выражение лица Кэтрин забавно меняется — от виноватого к очень удивленному. Она так похожа на зависший компьютер, что Эльвира невольно ищет кнопку перезагрузки. Наконец Кэтрин кивает.
- Я... сейчас, - Кэтрин неожиданно шмыгает носом.
Только сейчас Эльвира замечает опухшие глаза и покрасневшее лицо. Да уж, нашла времечко. У Кэтрин наверняка проблемы, а она тут со своими колыбельными.
- У тебя что-то случилось?
- Нет. Просто пересматривала фотографии и... вспомнила бабушку. Вот, - Кэтрин протягивает фото. - С папой на его выпускном.
Эльвира кидает быстрый взгляд на фотографию, просто из любопытства, и уже не может оторваться. Черты юноши притягивают внимание — вроде бы копия матери, но есть что-то подозрительно знакомое в его лице.
Память подсовывает старую фотографию из семейного альбома. Дедушка Джонатан, молодой и пока счастливый, и бабушка Беатрис, которую Эльвира никогда не видела. Мама любила пересматривать этот снимок, радуясь, что не унаследовала от отца эти ужасные «деревенские» веснушки.
- Твоя бабушка была из Бриджпорта?
- Из Бриджпорта — дедушка. Бабушка там работала, пока не родился папа.
Ну надо же. Дедушка Кэтрин из Бриджпорта, у нее редкая группа крови, как у дедушки Эльвиры, а теперь еще и отец Кэтрин подозрительно похож на него. Возможно, это случайное совпадение, да и город слишком велик, чтобы подозревать родство, но...
Кэтрин вздрагивает от звонка в домофон.
- Мисс Деми? Мы договаривались на сегодня об оплате, вы помните?
- Да, миссис Слип. Сейчас.
- Хозяйка, - Кэтрин кивает на домофон.
- Я так и поняла. Что ж, мне пора.
Она уходит, унося в кармане фотографию. Кармелла удивительным образом успокаивается сама.
***
- Тебе не кажется, что надо было сначала убить это, прежде чем есть?
Владимир настороженно смотрит на красное нечто, которое назвал плазмофруктом, а затем смеется.
- Да успокойся, Эль. Всего лишь пузырьки воздуха в мякоти, поэтому похоже...
- ...на пульсацию, - заканчивает Эльвира. - Я не настолько одичала, чтобы съесть что-то с явными признаками жизни.
- Это плазмофрукт, Эль. Его специально делают таким, чтобы не портился слишком быстро.
- Всегда знала, что азиаты — извращенцы.
- Да хоть бы и так. Главное, что у них есть натуральный заменитель плазмы, а не эта химия из пакетов.
- Химию из пакетов, в отличие от этого твоего натурального заменителя, хотя бы пропускают на таможне.
- Успокойся. Я и не такое провозил.
- Ох, доиграешься, Шлик. Вот поймают когда-нибудь, и будешь остаток жизни медитировать в одиночной камере.
- Медитация — отличная вещь. До нее хочется кого-нибудь убить, а после — понимаешь, кого именно.
- Всё у тебя хиханьки да хаханьки. Ты перестанешь когда-нибудь играть с огнем?
- Может быть, в следующей жизни. - Владимир разрезает плазмофрукт, тот жутко хлюпает. - Но не факт. Давай, ешь уже, пока не свернулся.
Пытаясь не обращать внимания на слишком живую мякоть, Эльвира осторожно пробует фрукт. Действительно, на вкус как плазма. Интересно, есть ли вампиры, которые питаются только этим, и как их называют? Вегетарианцы? Сыроеды? Плазмофруктоеды?
- Представляешь, какой на этом можно построить бизнес? - Владимир чавкает на последнем слове, уплетая плазмофрукт за обе щеки. - Производители консервированной плазмы в очередь выстроятся. Это же сколько возможностей открывается: еда для тех, кому стрёмно кусаться, коктейли во всяких там вампирских барах, детское питание...
Владимир замолкает, сосредоточенно глядя в сторону ковра, на котором играет Кармелла.
- Только не говори, что собираешься накормить ее этим.
- Почему бы и нет? Ты же сама сказала, что нужен прикорм.
- Но не такой же. Нормальный.
- А этот чем не нормальный? Все вампиры такое едят, и дети тоже.
- Ты что, серьезно? - Эльвира с ужасом наблюдает, как Владимир подхватывает Кармеллу и сажает в стульчик для кормления. - Ей даже года нет! А вдруг аллергия?
Владимир не отвечает, измельчая ложкой остатки фрукта.
- Влад, не смей.
Кармелла сосредоточенно осматривает ложку, затем осторожно облизывает. Эльвира ждет, что она сейчас выплюнет эту красную размазню, как делает со всеми незнакомыми продуктами, но вместо этого Кармелла открывает ротик, требуя добавки.
- Говорил же.
- Мы еще не знаем, как отреагирует организм. Если случится понос...
- ...буду сам ее мыть. Договорились.
Через неделю Линда радостно сообщает, что Кармелла прибавила в весе. Твердо уверена, что помогло то самое пюре с кучей витаминов. Эльвира молча кивает — да, пусть думает, что Кармелла действительно ест эту дрянь.
***
Шнайдер приносит глубочайшие извинения за задержку — Эльвира почти видит через экран, как он глупо улыбается, мямлит и едва ли не раскланивается. Усмехается собственной фантазии и листает письмо.
Прикрепленный файл слишком медленно открывается, будто даже компьютер пытается оттянуть неизбежное. Эльвира нервно барабанит пальцами по поверхности ноутбука. Что бы там ни было, она хочет это увидеть.
На экране — копия страницы из базы «Ламарш Энтерпрайз», как она и просила. С фотографии смотрит молодая воодушевленная Жаклин Деми. Умеют же некоторые получаться красивыми даже на фото для пропуска.
Принята на должность личного помощника в таком-то году, уволена по собственному желанию сорок с лишним лет назад. Примерно столько, по нехитрым подсчетам, должно быть отцу Кэтрин.
Эльвира переводит взгляд с документа то на фотографию, взятую у Кэтрин, то на дедушкин портрет, украшающий главную страницу корпоративного сайта. Нет, не может быть. Этого просто не может быть.
Можно отрицать факт их родства, опираясь на одну только группу крови — да, редкая, но это еще ничего не значит. Можно игнорировать рассказы Кэтрин о дедушке из Бриджпорта и бабушке, покинувшей город с рождением сына. Но здесь доказательства налицо.
- Эльвира? - голос в трубке, как всегда, подчеркнуто спокоен, хотя наверняка его обладателю не терпится узнать, зачем Эльвире понадобилась эта информация. - Вы получили мое письмо?
- Да, мистер Шнайдер. Кажется, я нашла второго наследника.
***
Эльвира нажимает кнопку звонка еще сильнее, вызывая отвратительную длинную трель. Соседский пес заунывно подпевает, но Кэтрин, кажется, не слышит.
Ну же, открывай, дурочка. Ты даже не представляешь, насколько это важно.
Не открывает. Неужели на работе?
Через пару минут Эльвире надоедает этот концерт для собаки с оркестром, и она оставляет попытки достучаться до Кэтрин. Уже разворачивается к собственной двери, но в последний момент передумывает и идет к почтовым ящикам. Надо же хотя бы фотографию вернуть.
Уже спустившись, Эльвира вспоминает, что Кармелла осталась без присмотра, но тут же успокаивает себя. Ничего не случится, у нее сейчас более важное занятие — стучать по кастрюлям со всей дури. Или, если надоест, будет разрисовывать спящего Владимира.
Эльвиру встречает непривычная тишина. Обычно это означает, что Кармелла задумала еще большую шкоду. Где же она? Может, в ванной, ест шампунь? Не страшно, шампунь высоко.
Кармелла распласталась на ковре лицом вниз. Это же игра, да? Сейчас Эльвира подойдет, начнет тормошить, а она как ни в чём не бывало перевернется и засмеется.
Кармелла не реагирует на прикосновения. Ее кожа непривычно горячая. Эльвира в панике нащупывает артерию и наконец чувствует слабый пульс.
Осознание происходящего возвращается, когда Кармелла наконец приоткрывает глазки. Эльвира на мгновение замирает с мокрым полотенцем в руках.
- Дай, - отчетливо произносит Кармелла, указывая куда-то за спину Эльвиры.
Та быстро наполняет бутылочку, не успев даже порадоваться первому слову дочери.
***
- Что значит «не знаю»? Ты врач или кто?
- Я правда хочу вам помочь, но... - Линда виновато опускает голову. - Я никогда не видела чего-то подобного. И не знаю никого, кто видел.
- Но ты же обещала, что у нее выработается иммунитет к солнцу! Я убрала эти долбаные шторы, пичкала ее этими долбаными витаминами, таскала на эти долбаные процедуры, почему так получилось?
- Я ничего не обещала, Эльвира. Я предположила, что это может помочь, но твоя дочь развивается намного быстрее, чем мы думали. Вот, смотри.
Кармелла долго уворачивается от шпателя, который настойчиво суют ей в рот, но наконец сдается.
- Видишь? Обычно клыки не прорезываются в таком возрасте.
Эльвира присматривается и ахает. Недавно Кармелла плакала целый день из-за прорезывавшегося зуба, теперь впору плакать всем.
Все тщетные попытки рассыпались, будто карточный домик, обратились в прах, растаяли, как дым... нет, не так. Несколько месяцев стараний пошли по одному месту из-за идиотской генетики — слишком вампирской, слишком человеческой, неважно.
А ведь еще совсем недавно Эльвира всерьез была готова отказаться от наследства в пользу внезапно обретенной кузины Кэтрин. Шнайдер тогда посоветовал не торопиться — мало ли, сказал, что может случиться в семье с маленьким ребенком. Прибить его за такие слова помешало только расстояние. И вот пожалуйста, Шнайдер оказался прав.
- Что мне делать? - сквозь слезы произносит Эльвира.
- У меня есть коллега в седьмой параллели, - Линда протягивает визитку. - Она должна разбираться в этой теме.
***
Полночь всегда была для Эльвиры временем наибольшей продуктивности. Но сегодня она настолько устала, что готова уснуть прямо на клавиатуре. И уснула, если бы ее жизнь не зависела от этого ответа.
Зеленый кружок загорается рядом с именем Терезы де Лоран. Эльвира моментально просыпается.
«У нас изобрели вампиролечин, но на детях, разумеется, не испытывали. Ты же не собираешься сделать дочь первым добровольцем?»
Эльвира мотает головой, но, вспомнив, что Тереза ее не видит, тянется к клавиатуре.
«Другие способы есть?»
«Есть препарат, который снижает чувствительность к солнцу. Пробовала на себе, полет нормальный».
«Насколько сильно снижает?»
«В помещении всё ОК, пара минут на улице — терпимо, но лучше не геройствовать. В машине тоже нормально. Мне хватало одной упаковки на месяц, но это всё индивидуально».
«Цена вопроса?»
Эльвира жадно вглядывается в строчку с цифрами. Разумеется, препарат дорогой, даже слишком, но какая разница, если он поможет Кармелле?
«Это ведь курс на год?»
Судя по цене, так и есть, сама себе отвечает Эльвира. Ну, в крайнем случае, столько стоят полгода, но это не так страшно. Если вернуться на работу, как следует напрячься и напрячь Владимира, денег как раз хватит.
Настоящий ответ заставляет ее вздрогнуть и зажать рот ладонью, подавляя вскрик.
«Курс — бессрочный. Это цена за одну упаковку».
***
Эльвира боится снова взглянуть на экран ноутбука. Нет, это всё неправда. Сейчас она откроет глаза и наконец проснется. Не может же всё это происходить на самом деле.
В браузере — по-прежнему три вкладки. Первая — мессенджер межмировой сети, беседа с Терезой. Вторая — письмо от Шнайдера с ненавистным лицом Жаклин Деми. Третья — отказ в выдаче кредита.
Это конец. Еще вчера у Эльвиры была надежда, а теперь — куча долгов, дочь в смертельной опасности и полное отчаяние.
Ключ поворачивается в замке. Сейчас Владимир зайдет и будет допытываться, почему она плачет. Затем пообещает достать деньги во что бы то ни стало, влезет в какую-нибудь авантюру и снова окажется в тюрьме, на этот раз надолго. Эльвире придется в срочном порядке искать идиота, готового жениться на одинокой мамаше и оплачивать бесконечное дорогостоящее лечение ребенка, не имеющего к нему никакого отношения. В лучшем случае попадется муженек, который выкатит брачный контракт с кучей условий, сам будет тайком кувыркаться с секретаршей, а потом разведется и отберет всё. В худшем ей придется продавать себя по частям — сначала органы, потом то, что останется.
- Что за хмырь тебе пишет? Кто этот Шнайдер?
В другое время Эльвира посмеялась бы над этой глупой ревностью, но сейчас совсем не до смеха. Подумать только, у нее могла появиться куча денег. Дело было за малым — или притащить усыновленного мальчишку в дом с грудным младенцем, надеясь, что тот не станет обижать сестру или хотя бы смирится с бесконечным плачем, или выйти замуж за кого-нибудь совершенно чужого, неизвестного и без всяких гарантий. Впрочем, у нее и сейчас есть такая возможность — Шнайдер говорил, в запасе еще примерно полгода.
А если..?
Нет, это жестоко по отношению к Владимиру. Он слишком сильно ее любит, чтобы не ухватиться за призрачный шанс создать пародию на семью. А Эльвира слишком его уважает, чтобы позволить стать еще более уязвимым.
Кармелла хныкает. Кажется, хочет есть, а может, чувствует рассвет.
- Ей лучше? - Владимир мигом забывает про Шнайдера.
Эльвира поворачивается к Владимиру, и его глаза подсказывают единственно верный ответ.
- Влад, - наконец произносит она. - Нам нужно поговорить.
техничка
Рождение Кармеллы сопровождала группа поддержки.
Владимир действительно побывал в Такемицу, откуда привез кучку воспоминаний, умение телепортироваться и выполненное невозможное желание в придачу. Да, технически он всё еще не вампир.
бонусы
Посмотреть на Дювелей поближе можно
здесь.