Часть 1
Маше снилось, что она в деревне, смотрит с крыльца, как мужики жгут на дворе осенние листья – чтобы не прели зимой под снегом, не приставали, липкие, к сапогам весной. Листья, сгребённые в большие кучи, занимаются плохо – они не высохли, но успели покрыться гадкой слизью, и потому костер разгорается с трудом. Тянет едким дымом, тем, особым, «осенним» дымком, с легко узнаваемым запахом, который не спутаешь с любым другим - и печально ей от этого, и в то же время светло на душе. Маша оторвала голову от подушки и поняла, что не все было сном: проснулась она не в деревне, а в городе, но и здесь кто-то жег костры – с улицы пахло горелым.
Она, как была, неодетая, подбежала к окну, посмотреть, что там – и замерла в страхе. Небо, едва успевшее просветлеть, снова покрывалось темной пеленой, и дым валил – не такой, как во сне, легкий, горьковатый, а тяжелый, удушающий, с искрой дымище. Присмотревшись, Маша увидела на другой стороне улицы, между темными домами яркие квадраты пламени. Неужто вся улица горит? И ведь не кричит никто, не зовет огонь тушить…
По ногам потянуло холодком, за спиной хлопнула дверь. Вошла мать Маши; девушка бросилась к ней.
-Мама, пожар, пожар!!! Соседи горят!!! Надо позвать кого-нибудь!
-Машенька, - строго сказала мама, целуя её в лоб и отстраняя, - одевайся, мы уезжаем.
- Но, мама, пожар же… Все сгорит!
-Душа моя, - тихо ответила мать, - это уже ничего не значит. Может, и лучше, если все так сгинет.
- О чем ты, мама?!
-Мы отдали Москву, Машенька. Час - другой, и
он будет здесь, - тут мамин голос задрожал, - собирайся, дитя, собирайся. Нечего нам тут оставаться.
Девушка побледнела и задрожала, как от озноба. Как – отдали? Зачем – отдали? А мы? Нас оставили, как добычу, победителю? Никто даже не придет нам помочь?
-Хорошо, что твой батюшка не дожил, - пробормотала мать, тихонько перекрестилась на икону, и, подхватив юбки, вышла, оставив девушку смотреть в раскрытое окно.
По закопченному небу летали красные искры и полыхающие тряпки; пламя, которое никто не собирался тушить, будто бы понимая это, расходилось не на шутку. Огонь жевал соседский дом, громко чавкая трещащими от жара досками, и похоже было, что у него хватит аппетита съесть всю улицу.
Маше захотелось, чтобы все это оказалось дурным сном, но во сне не чувствуешь холода, а её руки стыли на осеннем ветру…
… - Машенька, да где же ты!
- Иду, мама, иду! Глаша, какая ты неловкая! Что ж у тебя из рук-то все валится?
Горничная засуетилась, нагнулась, чтобы подобрать с пола рассыпавшиеся вещи, потом снова бросила их, вздрогнула, поднесла дрожащие руки к лицу и заголосила:
- Ой, мамочки, да что же с нами будет-то! Мария Васильевна, голубушка, пропадёёём мы…
- Замолчи, дура, - Маша топнула ногой – от отчаяния, не со злости, - а ну, успокойся! Бери узлы и неси!
Как ни странно, подействовало. Глаша затихла, утерла глаза, подхватила свертки и вышла вслед за ней, нашептывая молитву:
- Пресвятая Богородица, спаси нас… Иисус, сыне Боже, спаси нас… Святая Варвара, моли Бога за нас… Святая Глафира, моли бога за нас…
Мать дожидалась их в экипаже, вся дрожа – она едва могла сидеть на месте, так волновалась.
- Наконец-то! – с облегчением вскрикнула она, когда увидела Машу, и как только дочь уселась в возок, тут же прерывающимся голосом велела кучеру:
- Трогай, Гриша!
Пока они катились по Москве, Маша с тревожным недоумением осматривалась по сторонам, пытаясь понять, что же вокруг неё творится. На первый взгляд, улицы были пусты, но так только казалось; на самом же деле, город был полон скрытого движения. Прохожие скользили мимо бесшумно и быстро, как серые тени, и как тени, старались держаться поближе к стенам. В остальном Белокаменная оставалось такой же – тихая, хлебосольная, добродушная Москва. Только запах горящего дерева, да дым далеких пожаров портили это впечатление.
В какой-то момент Маша перестала удивляться; ей начало казаться, будто она уже видела это, будто знала о беде задолго до того, как та случилась. И дело было даже не в войне. Она давно чувствовала, что мир неумолимо меняется, что он становится другим, а все прежнее незаметно, по частям, исчезает. Маша не смогла бы сказать, откуда у неё взялось это ощущение, и тем более не смогла бы внятно объяснить, что именно происходит, но она видела признаки этого преображения во всем – даже в том, как отчаянно все веселились, безо всякой на то внешней причины.
Все эти выезды, катания, концерты, маскарады… Даже когда напал француз, балы не прекратились - Москва гуляла, может быть, только чуточку тише, чем обычно.
А сколько было любовных историй! Сколько шушуканий в бальных залах, тайных сговоров, похищений девиц из родительского дома, сколько скоропалительных свадеб!
И страх. Страх, еще более сильный оттого, что причину его никто не знал. Может быть, всех остальных тоже пугал меняющийся на глазах мир? Иначе откуда пошли эти темные, невнятные слухи про комету, предвещающую конец света, про явление Антихриста? Называли им Наполеона – да Боже мой, какой из него лжепророк! Просто упрямый коротышка. Не в нем дело… Мир меняется - вот причина.
Мимо пробежали двое молодых людей – барышня семенила на носочках, вцепившись в рукав кавалера, и глядела перед собой широко раскрытыми от ужаса глазами. Маша вздрогнула; она понимала, что все это всерьёз, но не могла в это поверить. Разве бывает так, что в город, где ты родилась, который знаешь, как свое сердце, входит враг – и ты бежишь, уничтожая все, что было дорого? Разве можно поверить, что тебе страшно там, где всегда было хорошо?
- Почему мы все-таки отдали Москву, мама? – мрачно спросила она, – разве нельзя было без этого? И зачем мы её жжем теперь? Потом же ничего не вернуть…
- Не знаю, Машенька, - мама, тяжело дыша, положила руку на сердце, - не знаю…