Глава 1.
I know the way people can be killing by word.
I know but don`t you care, baby.
The better world is in our heads, in our hearts maybe.
Keep in your hands the best of worlds where nothing hurts.
Полупустые кварталы окутывает мгла ночных сумерек - заработала дым машина. Одетый свинцом туч небесный купол готовит город ко сну - опущен театральный занавес тяжелого серо-черного бархата. Редкий прохожий обращает скучающий взор к ледяной стали глаз небосвода и спешит укрыться в обители собственного дома - люди, бесцветные декорации, убраны с подмостки. Оглашает осиротевшие улочки, прибивает к темному асфальту июльскую пыль колыбельная дождя - искусственная вода из старого шланга над бескрайней сценой. Таков мир в представлении Марни Нейман, нашей Главной Актрисы.
Ночь усыпляет жизнь. Запах сырости сжимает дремлющее пространство эфемерной лапой. Главная актриса, живая, по-летнему яркая и волшебно-прекрасная (в своем представлении), снимет заклятие апатичности бесцветного городка. Марни, кружась по-детски неуклюже, танцует в центре сцены, ловит фальшивые капли искренне смеющимся ротиком. Расставив руки, кружится подобно легкой и смелой бабочке, что не боится дождя.
Июльское рыжее солнце, сошедшее с небесного престола с воцарением мрака и черноты, теперь беззаботно играет в ярких кудряшках-пружинках. Дождинки искусственной воды, поддельные бриллианты, дрожат на прямых шоколадных ресницах, что мягко лежат на белых щеках, искрящихся румянцем веселья. Прямой носик едва различимо морщится от смеха. Узкое тело девятнадцатилетней девушки, не утратившей подростковую неуклюжесть, одето в простое лимонное платьице, едва доходящее до колен и завораживающе струящееся в танце.
Пляска в зеленых туфельках по искусственным лужам.
В сей миг Марни - нечто настоящее. Бескрылая бабочка смеет порхать лишь в собственных мечтаниях.
– Опять витаешь в облаках?! Чего застыла, работай!
Голос мужчины, глубокий бас, разбивает иллюзию яркого счастья, возвращает «актрису» в бесцветную реальность.
Россыпь осколков мечтаний навсегда в существовании Марни. В глянцевом слепящем свете прожектора, что заставляет утопать в себе цвета и краски, души «актрис». В камере, пожирающей огромным стеклянным глазом девичье обнаженное тело. В «сценическом макияже». Прямые шоколадные реснички выкрашены в вороной, неестественно загнуты, являют выразительный темный взгляд. В глазах, хранящих образ пустого дождливого городка и единственного лучика света в нем - беззаботно танцующей бабочки. Марни целомудренно прикрывается бледными руками, обнимая себя, словно впервые обнажается прилюдно. «Актриса» эротического журнала для подростков. Глубокий бас ударяет по слуху яростным и беспрестанным «Работай!!».
То меньшее из грехов.
***
Стены слепят пронзительной белизной. Комната словно утоплена болезненной яркостью глянцевого прожектора. Но единственный предмет освещения здесь - ввинченная в гладкий потолок антрацитовая лампа, что источает алебастровый свет. Прозрачные контуры четырех углов, одинокой меловой двери, старой напольной плитки очерчиваются блекло, едва различимо. Лишь вжавшийся в угол комочек нарушает однотонную белизну. Девочка с облаком рыжих волос прячет в острых и бледных коленях, разбитых и испещренных саднящими ранами, лохматую кучерявую голову. Хрупкие ручки кажутся фиолетово - синими из-за множества синяков. Девочка приподнимает голову так, что грязные всклоченные пружинки заботливо скрывают расцарапанное лицо. Израненные колени полусогнуты и если б не волосы, спадающие на воспаленные глаза, удалось бы рассмотреть причудливые узоры боли на тощих ножках. Ледяной озноб прошивает клеточки тела. Маленькая Марни обнимает себя, ведь некому более согреть от холодности не придуманного, чуждого мира. Левая ладонь мягко ложится на правое плечо, и длинные пальцы с не стрижеными ногтями впиваются в кожу, пугающе тонкую, словно способную пропускать свет, правая обнимает едва намечающуюся талию. В точности здесь прикасались теплые бронзовые руки Тины, в прощальный раз. Единственной подруги Марни, миниатюрного солнышка с двумя озорными лучиками-косичками. Огромные светло-карие глаза в обрамлении белесых ресниц в определенном свете казались янтарными. Тина являлась воплощением тепла и счастья в не придуманном мире Марни. До того, пока янтарное солнышко, что излучало искрящееся веселье, не угасло в холодных, чужих руках удочерившей подругу семьи.
Тина, Марни, всякий ребенок здесь, в Неназванном приюте - брошенка или сирота. Шанс покинуть ненавистные безумно-белые стены имелся лишь у последних, ведь приемных родителей пугает неизвестная наследственность. Осиротевшая в три года Тина, чьи отец и мать в один не прекрасный день утонули в бассейне, а родственники семьи погибли в ужасном пожаре на семейном празднике - барбекю, не вызывала сомнений.
Когда некая бледная тощая девочка, с беззвучным криком, разрывающим горло, с бессилием и отчаянием в расширившихся, будто от базедовой болезни глазах, разбивая колени в кровь и отталкивая прочих брошенок и сирот, мчалась к другой, удочеренной солнечной девочке...
...приемные родители улыбались.
– Наша Тина - замечательный ребенок! Смотри, подружкам так не хочется с ней расставаться!
Солнце угасло для Марни навсегда. Янтарный призрачный блеск необыкновенных глаз растаял за ветхой захлопнувшейся дверью приюта.
В придуманном мире Марни не существует света, лишь бесконечный дождь, искусственная вода из старого шланга над бескрайней сценой.
Брошенка села на блеклый прохудившийся пол приюта, уперлась в него хрупкими белыми ручками, что скоро окрасятся фиолетово-синим.
Слабость, сопли и слюни - три вещи ненавидят местные обитатели.
Но прикасаться к ним - подобно смерти.
«Камни и трости ломают кости, а бранные слова тебе трын-трава».
Любили повторять в Неназванном приюте. Марни знает, оскорбления «бесхребетная тварь» и «слюнявая преданная псина» ничто в сравнении с тем, когда избивают палками, словно собаку.
Сжавшийся в угол комочек, единственное, что нарушает белое безумие комнаты, более себя не обнимает.
В правой руке поблескивает искусственная драгоценность: серебристый кулон венчают фальшивые светло-сиреневые камни, собранные воедино в некое подобие бабочки.
Марни ненавидит этих насекомых, но те преследуют несчастную даже в придуманном мире, особенно там.
Если кулон открыть, что нетрудно, были бы длинные неухоженные ногти, как у несчастной брошенки, внутри, в самом сердце дешевого украшения нацарапано гвоздем:
«Ваша дочь - кара Господня, исповедуйтесь».
Ниже, невозможно - мелким шрифтом, гравировка:
Ревет
Страдалец-дождь, бьет стекла небеса.
Осколки в материнские глаза.
Дрожь капель обращается в слова:
«Зачем ты мне дана,
Оплот
Бессмысленного зла?»
И с тем сожжет дитя дотла
Прощальный дождь -
Увядшего песнь лета.
Кулон захлопывается. В болезненно-бледной ладони поблескивают манящие хрупкие крылья бабочки - поддельные драгоценности.
Единственный набор рифмованных строк, способный затронуть не сведущую в литературе Марни - английская песенка, что любила напевать Тина себе под нос, тоненько и фальшиво.
