[Лалэль]

Мы вернулись, не надо оваций!(с)

Этот отчет посвящается дню рождения форумчанки с ником Огонь. Отчет грустный, конечно, но надеюсь, он порадует тебя хотя бы тем, что когда-то читаемая тобой династия благополучно продолжилась.



Отчет двенадцатый

Недели 22-23-24

Это одно из самых сложных писем в моей жизни
(четвертый отчет Джастаса о жизни Игрек)

Доченька,

Есть вещи, о которых мне безумно сложно тебе рассказывать, именно потому, что ты моя дочь, а я твой отец. Но я знаю, что есть неприятные вещи, которые дочери лучше всего узнавать именно от отца. Особенно когда речь идет о неприглядных страницах истории семьи.

Тебе, наверное, непросто будет понять, как жила твоя бабушка, слепая, беспомощная, одна-одинешенька наедине с горем, которое невозможно перенести. Даже я не могу понять, как она смогла выжить в такой ситуации, а уж я пережил всякое. Могу только надеяться, что хоть немного развеял страшную тоску своей матери, что стал для неё надеждой, а не обузой. И я, кажется, начинаю понимать, почему она даже не рассказывала мне про смерть своих старших детей...

Сколько я её помню, мама всегда ходила в чёрном платье и чёрной шали. Теперь мне стало понятно, что это был её траур по счастливой жизни, которая умерла вместе с моим отцом и старшими братьями и сестрами. Маленьким я часто замечал, как она смотрит на развалины какого-то здания, когда-то стоявшего рядом с нашим домом - развалины, похожие на объеденный черный скелет. Мама не могла их видеть, но похоже, эти руины для неё много значили, потому что она часто поворачивалась в ту сторону и вздыхала.

Однажды я спросил у неё, куда она смотрит (тогда я был мал и еще не понимал, что она ничего не видит). Мама страшно смутилась и ответила:
- Там, где-то... там когда-то была церковь.


В то время я не понял, что такое церковь, мама долго пыталась мне это объяснить. А почему она все время тянулась в ту сторону, начинаю понимать только сейчас.

Её спасло бы утешение, но некому было его дать.

Я не только не радовал маму, но и добавлял седых волос в её прическу. Вспоминая свое детство, осмысливая то, что со мной происходило, я с ужасом понимаю, что до шести лет рос, по сути, в окружении мертвецов. Только сейчас я понял, что малыши, которые окружали меня, принимали меня в свои игры, бегали и смеялись прозрачным смехом, похожим на дребезжание колокольчиков, были моими погибшими братьями и сестричками. Для меня, малыша, не было никакой разницы между живым и мертвым.

Страшно даже представить, что чувствовала мама, когда я с детским простодушием рассказывал ей о своих товарищах по играм. Как разрывалось её сердце, когда она слышала потусторонние голоса своих детей, неприкаянные души которых так и шастали по дому.

Видимо, добрые люди нашли способ связаться с родственниками моей бедной беспомощной мамы. Оказалось, что у меня есть две тётки (тётя Джил и тётя Ландау), и они согласились к нам переехать, чтобы помогать маме по хозяйству и поддерживать её в её горе. Мама, когда узнала об этом, приободрилась, обрадовалась и начала наставлять меня, чтобы я хорошо себя вел и не сердил тетушек. Поэтому я хорошо запомнил, каким торжественным получился их приезд.

Тетя Ландау приехала первой - тетя Джил по каким-то причинам задержалась в дороге, и это было не очень хорошее известие, потому что тетя Ландау, как и мама, была слепа от рождения и не очень-то могла ей помогать. Однако тетя восполняла свой физический недостаток уверенностью в себе и кипучей энергией, ни того, ни другого у мамы не было . Она тут же перевернула дом вверх дном, вычистила и вымыла все, до чего могла дотянуться. После этого она начала готовить нам домашние обеды из тушенки.

Тут же у тети Ландау обнаружился талант кулинара: потерянное зрение восполнялось тем, что она чувствовала вкус и запах пищи раз в сто острее, чем зрячие, и потому умудрялась приготовить из обычных консервов нечто волшебно-вкусное. Мама посоветовала ей найти работу, связанную с готовкой, и тётя устроилась в какую-то столовую, причем её почти сразу же сделали шеф-поваром.

Казалось бы, жить нам да радоваться, и все действительно было бы хорошо, если бы не этот. Не знаю, как тетка вообще решилась с ним связаться - вспоминая его сейчас, я думаю, что единственным оправданием для их связи служит то, что тетка была слепа и не могла разглядеть его рожу.

Слово за слово, и дошло у них до дела - быстро дошло, без лишних церемоний и экивоков. Мне, конечно, никто ничего тогда не говорил, но никто ине мешал мне шастать повсюду, где захочется - а они особо и не скрывались.

Потом он перестал приходить - должно быть, в это время тетя обрадовала его новостью о своей беременности. Этот больше не появлялся, а мама с тетей долго спорили и кричали друг на друга. Потом мне сообщили, что у тёти родится ребеночек, и у меня будет двоюродный братик или сестричка.

Я, конечно, был сначала очень рад, что у меня появится новый друг - но когда увидел этих маленьких, пищащих, похожих на поросяток малышей, был страшно разочарован. Тетка принесла нам в дом двух мальчишек, которых назвала Адамант и Берилл (всех детей Ландау будут звать именами, напоминающими названия драгоценных камней - прим. автора.) Мама и тетя только и говорили, что о них, и только и делали, что возились с ними - сейчас я понимаю, что они не могли поступить иначе, но тогда страшно на них обижался.

Никого не хочу упрекать, но по-моему, тетя уделяла своим детям куда меньше внимания, чем мама. Мама же с головой ушла в заботу о младенцах, видимо, вспомнив собственный опыт материнства. Она даже придумала для детей специальную книжку

- ей удалось как-то её напечатать.

Хорошо помню то время: я как раз подрос

, пошел в школу, а мама разрывалась, не зная, что ей делать - повторять со мной уроки или бежать кормить малышей.

Мне быстро стало понятно, что придется справляться со всем самому - хорошо, что учеба давалась мне легко, и я даже обогнал одноклассников. Я старался не нагружать маму - единственное, что я себе позволял, так это задавать вопросы.
- Мама, а почему этот дом сгорел? А кто здесь жил? Где они теперь? Мам, а почему вокруг так много домов?

Тогда мама и рассказала мне про Взрыв и все, что было потом - и про ту чудесную, почти нереальную жизнь, которую вели люди до взрыва. Жизнь, в которой были чистые рубашки, горячие обеды и беззаботные удовольствия, жизнь, в которой смерть и болезни были трагическим, редким событием, а не обыденностью, как в нашей жизни. Я долго не мог осознать, как так случилось, что мы попали из той жизни в эту - и мама дала мне почитать книжку, написанную дедом. Книга эта произвела на меня сильное впечатление, хоть я и был совсем маленьким. Помню, после этого я перестал задавать маме вопросы и надолго замкнулся в себе.

Потом случилось событие, еще больше отдалившее меня от семьи: тётя Ландау помирилась со своим, и снова от него понесла. Доченька, не сердись на меня за то, что я хочу тебе сказать, но пожалуйста, выполни мою просьбу: если в твоей жизни появится козел, который предаст тебя (а бросить беременную женщину - самое большое предательство, какое только можно представить) - найди в себе силы забыть поганца. Не смей никогда даже вспоминать о нем, не то, что прощать или тем более пытаться вернуть любовь.

Тетя Ландау поверила единственному мужчине, который проявил к ней участие - и позволила ему гораздо больше, чем можно было. Можно сказать, она позволила себя использовать, как он хотел. Времена тогда были другие, куда более жестокие, но поверь, моя дорогая, таких подлецов хватает и сейчас.

Итак, у неё (не буду говорить - у них, у детей фактически не было отца) родился еще один сын, Даймонд, а за ним - две девочки, Жади и Эмералд.

Дом переполнился малышней, мама и тетя весь день хлопотали, пытаясь с ними справиться, и, конечно, подключали к этому и меня. У меня было мало времени заниматься разными глупостями, вся моя жизнь делилась на школу, возню с малышами и сон. В школе я выкладывался по полной, стараясь сделать домашнее задание прямо на уроке, понимая, что дома у меня просто не будет возможности учиться. В то время я увлекся химией и вместе со старшеклассниками делал различные лабораторные работы

и ставил опыты, что сильно пригодилось мне, когда я поехал в университет.

За мое прилежание к учебе мне выдали премию

, и как же я гордился, когда тащил домой первую заработанную мною банкноту!

Потом, когда я немного подрос

и вступил в пору отрочества, мне пришлось долго разрываться между двумя противоположными устремлениями: мне хотелось красивой, яркой жизни, полной удовольствий

- и в то же время я понимал, что именно я - наследник и единственная опора мамы, единственный, кто может помочь им с тетей поднять на ноги малышню, единственный, кто может заработать денег

на то, чтобы все они не умерли с голоду.

Как бы мне не хотелось жить для себя, я понимал, что должен жить для них, и поэтому махнул рукой на мечты об университете и начал искать работу.

Именно поэтому я до сих пор - прости меня, доченька, за эти слова - до сих пор не могу простить тетю Ландау за то, что она натворила. Нет, я не про беременность.

Это случилось почти сразу после моего дня рождения. Стояла жара, и мы с малышами, которые, кстати, уже пошли в первый класс, под вечер решили окупнуться в каком-то строительном колодце.

(Автор честно попался в ловушку всех начинающих апокалипсистов - строить бассейн ему уже можно, а купаться в нем - еще нет. За это он получает честно заработанный штраф).

Они все умели плавать - не очень, конечно, но все же умели - и у всех были спасательные круги. Я повторяю это снова и снова, чтобы убедить себя в том, что ни в чем не виноват. До конца жизни буду себя убеждать, что так оно и было.

Когда мы уже хорошенько намокли, я услышал голос мамы, зовущей меня по важному делу, и сказал малышне, что пора вылезать, но они закапризничали - их можно понять, день был жаркий, и вылезать из прохладной воды на горячий песок никому не хотелось. Я строго сказал, чтобы через пятнадцать минут они вылезали из воды и шли спать, и побежал к маме. По пути я зашел к тете Ландау и просил присмотреть за детишками.

Дело, по которому меня позвала мама, заняло много времени - не помню, час или даже два. Все это время мы были так погружены в свои дела, что не вспоминали о малышах - тем более, я успокоил маму, сказав, что Ландау с ними. Однако, спустившись на первый этаж, мы не нашли там детей - только Ландау, которая спокойно занималась своими делами.

- Где дети? - тревожно спросила мама.
- Спать легли, - спокойно ответила Ландау, не отрываясь от своих занятий.
- Давно они вернулись с купания?
- Полчаса назад, кажется... Они ведут себя очень тихо, наверное, умаялись.

Мы заглянули в спальню - детей там не было. Я тут же кинулся туда, где мы купались, мама и Ландау, почувствовав неладное, поспешили за мной, окликая меня, чтобы не заблудиться.

Мои двоюродные братики и сестрички, которых я опекал, как родных, по-прежнему плавали в бассейне. Но даже издалека было видно, что передо мной маленькие утопленники.

Пока мы занимались своими делами, дети захлебнулись и утонули, не имея возможности выбраться из воды или позвать на помощь.

Я, рыдая, вытащил их один за одним на берег.

Мама, которой я сказал об этом, лила горькие слезы, оплакивая не столько умерших детей, сколько свою привычку к ним и привычку ухаживать за ними. Ландау тоже вздыхала и всхлипывала, но выражение её лица с зияющими черными глазницами меня поразило.

Не знаю, осознавала она это или нет - она чувствовала облегчение от того, что избавилась от детей, скинула с себя груз заботы.

Мы похоронили их тут же, возле злополучного котлована.

Не хочу думать о тёте плохо, и не хочу, чтобы ты думала о ней плохо. Однако я должен честно тебе признаться: мне до сих пор непонятно, был ли злой умысел в том, что она не следила за детьми, или это была простая халатность.