[Лалэль]

Не то, чтобы мне нравилась моя нынешняя жизнь, но я к ней привык. Могло быть и хуже. Печально, что рядом никого нет, но хорошо, что никто не нарушает тишину вокруг меня. Тишина – это то, что нужно, чтобы думать, и я сейчас только то и делаю, что думаю и вспоминаю. А если вспоминать – то все, с самого начала.

Началось все с серебряной ложки – нет, не с той, что держат во рту, рождаясь. В доме ждали гостей, накрывали на стол, и мама велела девочке положить на стол ложки и вилки - дорогие, из чистого серебра. Но, когда девочка принесла их в столовую и начала раскладывать возле тарелок, в комнату влетел чумазый мальчик, которого она раньше никогда не видела, который невесть как попал в их квартиру – с черного, может быть, хода. Он схватил ложку, которая к нему лежала ближе всего – и бросился наутек.

Девочка заметалась, не зная, что делать - она понимала, что мама её накажет, если что-то пропадет. Она бросила все, что держала в руках, на стол, и побежала на улицу, даже не надев пальто.
Девочка долго бегала по улицам, но, конечно, не только не догнала мальчика, но даже и не встретила его. Сколько она ни спрашивала прохожих, никто не вспомнил, чтобы мимо них пробегал воришка с ложкой в руке.

Вечерело, на улице было уже почти темно и дул холодный ветер – девочке стало неуютно и страшно. Она вернулась домой и сказала маме, что уронила ложку в окно и не смогла отыскать. Конечно, её строго наказали после этого.

История про серебряную ложку стала нашей семейной легендой. Когда мои мама и папа рассказывали её, они всегда смеялись, и папа объяснял, что они узнали друг друга случайно, через много месяцев после того, как познакомились во второй раз, а мама добавляла, что даже когда все выяснилось, папа ей ложку так и не вернул. Зато он подарил ей кольцо. И меня. Меня, правда, значительно позднее. Я был долгожданным ребенком, желанным, притом единственным в семье, и баловали они меня, как могли.

Жили мы дружно, весело, и как-то спокойно. Не помню ни скандалов, ни ругани, хотя, конечно, всякое у родителей бывало - и обиды, и разлад, что бывает в любой семье, но ничего такого я не видел, и даже не подозревал, что папа и мама могут друг с другом ругаться. Любили они меня, заботились обо мне и оберегали мое безмятежное детское неведение, как могли. Сейчас-то я понимаю, как это важно, чтобы ребенок никогда не видел, как его родители кричат друг на друга. Жаль, что я не думал об этом, когда сам стал отцом.

Когда я думаю о своем детстве, то все время вспоминаю вокзалы, перроны, поезда, вагоны… Мы часто переезжали – отец строил дома, и его постоянно переводили из города в город. У нас никогда не было своего дома, вообще ничего своего не было – мебель, и та была не наша, я хорошо помню эти белые инвентарные номера на стенках шкафов и на спинках кроватей. Но мы были счастливы, даже живя так. Да. Мы были счастливы.

Мне было шесть лет, когда мое беззаботное детство кончилось. Кажется, что я был слишком мал, чтобы осознавать, что происходит, но уверяю вас, я все понимал. Я помню, как сейчас: воскресенье, солнечное утро, мы идем в зоопарк – потому что отец давно обещал меня туда сводить. Я хватаюсь за папину руку и мешаю ему идти - то подпрыгиваю на ходу, то пытаюсь забежать вперед, то, наоборот, останавливаюсь, чтобы рассмотреть какой-нибудь камешек. Я думаю о том, какие звери будут в зоопарке - мне хочется увидеть тигра или льва.

Вдруг тишину утра нарушает странное хрипение и скрежет.
- Что это, пап?
- Громкоговорители шумят, сынок, - объясняет он, - сейчас нам что-то скажут.
И динамики вправду начинают говорить человеческим голосом: «Внимание, говорит Москва! Сегодня, в четыре часа утра без всякого объявления войны германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза…»
-Ну, Миша, - говорит отец незнакомым сухим голосом, - похоже, не пойдем мы с тобой к тиграм.
- Толя, что это? – спрашивает испуганная мама, - это война? Тебя заберут?
- Не волнуйся, Леночка, - успокаивает её отец, - это ненадолго. Я скоро вернусь.

Отец оказался во всем неправ. Война шла четыре года, четыре долгих года. А он – так и не вернулся. Его убили в сорок втором где-то под Ижевском.